Великое экономическое разочарование и его симптомы

Когда мы сегодня думаем о состоянии экономики, трудно не задуматься о том, что оно оказалось не таким, как ожидали. Мир богаче, чем когда-либо, замечательные технологии преобразуют каждую грань нашей жизни, и все-таки представляется общеизвестным, что с точки зрения экономики что-то неладно.

В конце 1970‑х годов в Великобритании это «что-то неладно» было столь очевидным, что ему дали название: Великобританию описывали как «больного человека Европы». Никто пока не придумал названия тем проблемам, с которыми экономики богатых стран сталкиваются сегодня, но в стране за страной мы видим пять симптомов: стагнацию, неравенство, неэффективную конкуренцию, хрупкость (fragility) и неподлинность (inauthenticity). Эти симптомы примечательны не только потому, что они объективно нежелательны, но и потому, что все они трудно­объяснимы, бросают вызов традиционным экономическим объяснениям или демонстрируют неожиданные парадоксы.

Джонатан Хаскел – британский экономист и бывший член Комитета по денежно-кредитной политике Банка Англии. Стиан Уэстлейк – председатель Совета по экономическим и социальным исследованиям (ESRC) Великобритании

<…>

Стагнация. На протяжении более чем десяти лет рост производительности был удручающе низок. В результате в богатых странах среднедушевой доход на 25% ниже того, которым они обладали бы, если бы темпы роста в XXI веке продолжали следовать прежней тенденции. Периоды низкого роста сами по себе не являются необычными, но наше нынешнее падение темпов и затяжное, и непонятное. Оно оказалось устойчивым к сверхнизким процентным ставкам и целому ряду нешаблонных попыток простимулировать экономику. И оно сосуществует с широко распространенным энтузиазмом касательно новых технологий и новых предприятий, которые их используют.

Неравенство. Как ни измеряй неравенство – в показателях богатства или доходов, – оно значительно увеличилось с 1980‑х годов и сохраняется на стабильном уровне. Но сегодняшнее неравенство – не просто вопрос об имущих и неимущих. Пожалуй, оно осложняется тем, что можно было бы назвать неравенством общественного признания (inequality of esteem), – субъективно ощущаемым расколом между элитами с высоким статусом и людьми с низким статусом, «забытыми» из-за культурных и социальных перемен. Хотя существует некоторая корреляция между общественным признанием и материальным достатком, она не является совершенной. Многие люди, которые чувствуют себя «забытыми» в современном мире, – это пенсионеры с ощутимыми активами, в то время как либеральная элита включает в себя множество безденежных вузовских выпускников, обремененных долгами.

Неэффективная конкуренция. По-видимому, источник жизненных сил рыночных экономик, конкуренция, не работает сейчас так, как надо бы. Позиции успешных фирм, видимо, неплохо защищены. Предприятия стоимостью свыше триллиона долларов, такие как Amazon и Google, последовательно опережают аутсайдеров, получая заоблачные прибыли. Новые предприятия создаются в меньшем числе, а люди реже меняют работодателей и переезжают, чтобы найти работу. Здесь мы также видим парадокс, поскольку многие люди жалуются на растущее ощущение того, что в экономической жизни идет исступленное, напрягающее и расточительное соревнование, при этом по-настоящему обеспеченным и даже богатым, по-видимому, приходится трудиться еще усерднее, чтобы сохранить свой уровень.

Хрупкость. Пандемия COVID‑19 показала, что даже богатейшие экономики мира не защищены от естественных факторов. Действительно, ущерб, вызванный панде­мией, связан со сложностью и развитостью экономики. Наши очень крупные и густо­населенные города, наши сложные международные цепочки поставок и беспримерная взаимосвязанность нашей глобальной экономики позволили вирусу-­возбудителю «прыгать» из одной страны в другую и повысили издержки локдаунов, необходимых для его сдерживания. Даже 15 лет назад пандемическая вспышка в отдаленном районе Китая для богатого мира стала бы, самое большее, второстепенным новостным сообщением. Ныне, благодаря глобализации, цепочкам поставок и интернету, мы, кажется, все больше рискуем из-за простого взмаха крыльев бабочки на другом континенте.

Многие считают, что бедственные последствия пандемии COVID‑19 предуведомляют о той разрухе, которую в грядущие годы вызовет изменение климата. Фактические последствия пандемии и ожидаемые последствия глобального потепления, если взять их вместе, иллюстрируют незащищенность экономики от крупных угроз эко­системного уровня. Обе проблемы роднит и другая черта: курьезное расхождение между осведомленностью о том, как их решать, и фактическим поведением. Страны от Тайваня до Таиланда показали, что надлежащие меры способны помочь снизить число ковидных смертей и объем экономического ущерба. Существуют также подробные и реалистичные планы декарбонизации экономики. Но разрыв между знанием и деланием широк, и большинство стран, по-видимому, неспособно преодолеть его.

На хрупкость указывает и тот факт, что способность центральных банков гасить экономические шоки падает. Во время девяти американских рецессий в период до пандемии COVID‑19 Федеральная резервная система снижала процентные ставки в среднем на 6,3 процентных пункта. В Великобритании такое снижение составило 5,5 процентных пункта во время пяти доковидных рецессий. Но с 2009 года средние процентные ставки центрального банка, установленные в США, Великобритании и континентальной Европе, составляют, соответственно, 0,54, 0,48 и 0,36% (данные на апрель 2021 года). С точки зрения процентных ставок так называемое пространство маневра (policy space) центральных банков представляется крайне ограниченным.

Неподлинность. О последней досадной черте экономики XXI века экономисты не говорят, но в разговорах неспециалистов она смотрится угрожающе. Мы называем ее неподлинностью или притворностью: считается, что работникам и предприятиям не хватает твердости духа и подлинности, которые им следовало бы иметь и которые когда-то у них были. Рассмотрим критику «бредовых работ» (bullshit jobs) антропологом Дэвидом Гребером: «Благодаря какой-то странной алхимии, которую никто не может объяснить, количество профессиональных бумагомарак продолжает непреклонно расти», хотя при этом «безжалостные сокращения… оптимизация и повышение норм выработки неизменно приходятся на тех людей, которые действительно что-то делают, перемещают, чинят и поддерживают в порядке».

Критика Гребера идет по стопам пост­модернистов, таких как Жан Бодрийяр, который утверждал, что в современном мире преобладают «симулякры» – имитации и символы, которые, подобно Диснейленду, ведут новую, собственную жизнь, оторванную от исходной реальности. Подобным образом консервативный комментатор Росс Даутет утверждал, что одна из характерных черт нынешнего упадка – преобладание имитации над самобытностью в культуре, СМИ и развлечениях. Современный мир, подвергаясь тщательному курированию, предстает как ремикс и пересказ – в манере, не свой­ственной миру прошлого.

Этот взгляд тоже находит общественный отклик. Промышленная обработка, как и представление о том, что правительствам следует больше ей помогать, пользуется неизменным успехом у избирателей. Возвращение в США рабочих мест обрабатывающих отраслей было одним из самых звучных предвыборных обещаний Дональда Трампа в 2016 году. Сменявшие друг друга британские власти обещали ответить на глобальный финансовый кризис «новыми отраслями, новыми работами» и «маршем производителей». Ни одно из этих обещаний не было выполнено, но сам факт, что такие обещания вообще были даны, отражает как популярность представления, что нам следует вернуться к «изготовлению вещей», так и подозрение, что современная экономическая деятельность в значительной мере так или иначе ненастоящая.

Экономические и общественные системы часто испытывали периоды тревожности. Но сосуществование перечисленных здесь пяти проблем особенно непонятно и парадоксально. Экономическая стагнация и прежде нас затрагивала. Но сегодня она сосуществует с низкими процентными ставками, высокими прибылями предприятий и широко распространенной уверенностью в том, что мы живем в эпоху ошеломляющего технического прогресса. Рост материального неравенства замедлился, но его последствия и осложнения – неравенство статуса, политическая поляризация, географические расхождения, депрессивные местные сообщества и преждевременные смерти – продолжают нарастать. И, как мы обсуждаем в главе 7, конкуренция, по-видимому, снизилась: налицо меньшее число новых фирм и хронические разрывы между показателями работы ведущих и отстающих предприятий. Но трудовая жизнь и управленцев, и простых работников ощущается еще более исступленной, чем прежде.

В этой книге даются ответы на два ключевых вопроса: чем вызваны все эти симптомы и что мы можем с ними поделать?

Объяснение Великого экономического разочарования: поведение, обстоятельства и трансформация экономики

Когда дела идут из рук вон плохо, редко случается нехватка теорий для объяснения. Объяснения Великого экономического разочарования в основном относятся к двум группам: одни теории винят образ действий, другие – обстоятельства.

В объяснениях, основанных на образе действий, считается, что мы смогли бы избежать наших проблем, если бы раньше действовали лучше. Левые критики утверждают, что нам следовало отказаться от нео­либерализма за счет повышения налогов или ужесточения антимонопольного законодательства; правые критики винят упадок духа предпринимательства и оплакивают утраченную культуру «созидания». В обстоятельственных объяснениях важнее фатум. В некоторых из них утверждается, что наши сегодняшние проблемы – всего лишь выход на свет застарелых несовершенств: подходит время платить по счетам капитализма. В других считается, что стагнация есть неизбежное следствие прогресса (возможно, потому, что прежние темпы роста зависели от технологического везения – например, от таких поменявших наш мир изобретений, как двигатель внутреннего сгорания, электрификация, телевидение и водопровод, – и нам просто не столь повезло с технологиями, доступными на сегодня). Некоторые обстоятельственные объяснения пессимистичны: в них считается, что последние два десятилетия – новая норма. Другие более оптимистичны: в них предсказывается улучшение в будущем, по мере того как мы будем находить способы делать новые технологии продуктивными.

Мы скептичны к теориям, которые опираются на предположение, что человечество попросту стало хуже или что нам просто не благоволит провидение или же процесс великого раскрытия технологий. В этой книге предлагается альтернативное объяснение. Мы уверены, что экономика принципиально меняется – от материальной (главным образом) экономики к экономике, основанной на идеях, знаниях и отношениях с потребителями и коммерческими партнерами. К сожалению, институты, от которых экономика зависит, по большей части не успевают меняться. Проблемы, которые мы наблюдаем, – это болезненные симптомы экономики, зажатой между невозвратимым прошлым и тем будущим, достичь которого мы не можем.

Мы зафиксировали переход от (главным образом) материальной экономики к экономике, основанной на идеях, знаниях и отношениях, в нашей книге 2017 года «Капитализм без капитала». Там мы отметили переход к инвестированию в нематериальные активы – такие как программное обеспечение (ПО), данные, НИОКР, дизайнерские разработки, брендинг, профессиональное обучение и бизнес-­процессы. Этот переход продолжается более сорока лет. Как мы показываем в этой новой книге, данное изменение само по себе объясняет некоторые особенности Великого экономического разочарования – от роста неравенства общественного признания до хронического разрыва между ведущими и отстающими фирмами.

Когда мы писали «Капитализм без капитала», нам стала известна совершенно неожиданная сторона версии нематериального капитала. По-видимому, примерно в период финансового кризиса долговременный рост нематериальных инвестиций начал замедляться. Это замедление было совершенно неожиданным. В конце концов, ранее нематериальные инвестиции десятилетиями уверенно росли. Нематериальные инвестиции (такие как ПО и НИОКР) и нематериальные выгоды от использования платформ, сетей и сильных брендов становились лишь важнее для предприятий. В то время нематериально насыщенные фирмы укрепляли свое доминирование на мировых фондовых рынках, а на микроуровне спрос на нематериальные инвестиции не показывал признаков сокращения. Перво­начально мы предполагали, что замедление роста нематериальных инвестиций наверняка является временным последствием глобального финансового кризиса. Но по мере роста доступности данных становилось понятно, что это не временное снижение. Сегодня мы живем с ним уже десять лет, и мы уверены, что оно объясняет значительную долю снижения роста производительности в этот период.