Инвестор и коллекционер Евгений Коган не ждет, что наследники продолжат его увлечение: «Каждый собирает под себя и свои вкусы». Коллекцию он планирует передать музею, желательно в отдельный зал. О балансе между эмоцией и расчетом, уроках аукционных сделок и будущем своего собрания Евгений Коган рассказал WEALTH Navigator.
Широкая публика знает вас в основном как инвестбанкира и управляющего активами. Менее известно, что вы еще и увлеченный собиратель искусства: начинали, как и многие другие, с покупки «картины в кабинет», а продолжили так, что сегодня в вашем собрании Шагал, Пикассо и Дали. Какой вы видите дальнейшую судьбу этой коллекции?
Скажу просто. Меня вдохновляют примеры коллекционеров прошлого, которые подарили свои коллекции музеям родных городов.
Как вы готовите детей к управлению коллекцией, учитывая, что они должны понимать не только стоимость работ, но и сокрытую от непосвященных специфику арт-рынка?
Я воспитываю детей, показывая не только вещи из собственной коллекции, но и разные художественные музеи мира. Хочется верить, что в результате ориентироваться в мировом искусстве они будут гораздо лучше, чем я в их возрасте. Если кто-то из детей захочет продолжить дело коллекционирования искусства – замечательно. Но за них решать не буду.
Вы говорили, что ваш подход к коллекционированию – это поиск баланса между мечтой и здравым смыслом. Вы собираете работы, которые вызывают эмоциональный отклик, но при этом оцениваете их инвестиционный потенциал. Как эта двойственность проявляется при планировании будущего коллекции? Когда наследники будут принимать решения о ее судьбе – сохранять ли собрание, продавать отдельные части или дополнять его, – чей голос должен перевесить: эмоциональной привязанности или инвестиционной логики?
С самого начала я определил принципы, по которым собираю коллекцию. Но не сам, конечно, я тогда пошел к своему другу галеристу Егору Альтману, и он посоветовал выбирать художников, удовлетворяющих определенным критериям. Их работы должны находиться в крупных музеях на постоянной экспозиции, у них должны были проходить персональные выставки в крупных музеях и галереях мира, они торгуются на аукционах Sotheby’s и Christie’s и присутствуют в коллекциях крупных коллекционеров. Если картина мне нравится и подходит по перечисленным критериям – бинго, ее можно покупать без опасений за инвестиционную составляющую.
А задумывались ли вы о создании музея для своей коллекции?
Свой музей я не планирую, у меня и без этого хватает чем заняться. Пока держу работы в специальном хранилище – сохраннее будут. Тем не менее свой вклад в популяризацию искусства и инвестиции в искусство вношу.
Во-первых, мы с Егором Альтманом ведем телеграм-канал Art.Luxury.Money, где пишем про искусство именно с точки зрения инвестиций. Во-вторых, я стараюсь не отказывать, когда меня просят предоставить работы из личной коллекции московским музеям для временных выставок. Например, в прошлом году мои работы были на выставке «Сны моей весны», которая прошла в музее Парка Горького. Она затем была номинирована департаментом культуры правительства Москвы на соискание премии «Музейный Олимп» как лучшая выставка года. Этим летом МТС также в Парке Горького проводил большую выставку «В городе мечтателей», где выставлялись работы Шагала, Матисса и Пикассо. Работы из моей коллекции, собраний других частных коллекционеров и Altmans Gallery увидели там примерно 50 тыс. человек.
Разве плохо?
Коллекция – единый организм, а не набор вещей. Какие инструменты для передачи собрания по наследству вы считаете оптимальными, чтобы сохранить его целостность и избежать дробления между наследниками?
Вы меня не хороните раньше времени, я пока живее всех живых. Как соберусь умирать, задумаюсь над вашим вопросом более серьезно. Вообще, как уже говорил, считаю оптимальным передать коллекцию музею, лучше всего – в отдельный зал, чтобы наследники всегда могли прийти и насладиться собранными мной работами в одном месте.
По вашим оценкам, насколько российский арт-рынок (оценка, страхование, хранение) готов к масштабному трансферу коллекций между поколениями? Учите ли вы наследников справляться со сложностями вроде тех, которые возникли у вас самого на Sotheby’s с картиной Василия Шухаева? Работу купили за 140 тыс. фунтов, но потом покупатель отказался от сделки, и ее отменили без компенсаций.
Мне сложно отвечать за весь российский арт-рынок, я все же инвестбанкир, а не галерист. Но, получив тот опыт, о котором вы упомянули, я предпочитаю обращаться за помощью и советом к профессионалам рынка, таким как Егор Альтман или ребята из компании «АртКурьер», которые прекрасно знают свое дело.
Вы отмечали, что наличие музейной выставки может удвоить стоимость картины. Как вы документально оформляете провенанс работ из вашей коллекции, чтобы наследникам не пришлось доказывать подлинность, как это часто бывает в судебных спорах?
Действительно, участие картин в статусных выставках значительно повышает их ценность для рынка. Когда работа предоставляется для выставки в музей или галерею, это оформляется соответствующими актами. Кроме того, картина появляется в каталоге выставки с указанием коллекционера, у которого ее взяли. Если аккуратно хранить все эти подтверждения, то и не придется ничего доказывать.
Создание коллекции – живой процесс. Должны ли наследники продолжать ее пополнять, следуя философии основателя? Не законченная ли это история, которую нужно лишь сохранить?
Каждый собирает коллекцию все же под себя и свои вкусы. Поэтому на практике я не верю в то, что наследники могут ее пополнять. Собрать свою собственную коллекцию – да, вполне вероятно. И даже желательно.
Если бы вам нужно было одним словом определить, что вы хотите передать наследникам вместе с коллекцией, что это было бы: «мечта» или «инвестиция»?
Конечно, мечта.
