От черноморских штормов Ивана Айвазовского до арктических экспедиций Константина Коровина – морской пейзаж в России всегда был больше, чем эстетическое высказывание. Так, Савва Мамонтов отправляет художников на Белое море, чтобы «продать» Русский Север инвесторам и пассажирам новой железной дороги. Ксения Апель, вдохновившись недавним аукционным рекордом полотна Ивана Айвазовского, размышляет о роли русского морского пейзажа не только в мировой живописи, но и в национальном территориальном брендинге.
Ксения Апель
Дата публикации: 27.04.2026
Ксения Апель, историк искусства, исследователь, преподаватель
От стихии к романтизму
Как ни странно, морской пейзаж в мировой живописи появился довольно поздно. В качестве фона изображения моря встречаются уже в росписях Помпей, но самостоятельность жанр обретает только в Новое время. Можно вспомнить сцены в гаванях голландских мастеров XVII века, праздничные венецианские пейзажи Каналетто, морские катастрофы Уильяма Тернера и россыпи цветных брызг Клода Моне.
У российского зрителя первые ассоциации со словами «марина» (предметом изображения являются морские виды) и «маринист» – это картины Ивана Айвазовского (1817–1900 годы) и его учеников. Произведения Айвазовского впечатляют бесконечностью градаций в изображении морской воды, изменчивостью ее плотности в зависимости от освещения: от лучезарной глади умиротворенного моря до гневного шторма разбуженной стихии. Образ стихии здесь ключевой.
При максимальной реалистичности марины Айвазовского – произведения романтизма. И в этом нет парадокса: реализм для художника – способ изображения, а романтизм – мироощущение. Путаница со словом «реализм» возникает из-за двух его значений: с одной стороны, это достоверное, правдоподобное изображение объектов, известное еще с Античности, а с другой – конкретное направление в искусстве XIX века (Курбе, Домье, Милле, передвижники), показывающее реальность, полную социальных противоречий.
Тень Наполеона
Романтизм родился в конце XVIII века во многом как антитеза эпохе Просвещения с ее культом Разума. Поэты, композиторы и художники заговорили о непознаваемости мира, управляемого неведомыми силами, иррациональности человеческих поступков. Идеи просветителей трансформировались в лозунги Великой Французской революции, которая, словно стихия, сожрала версальскую культуру. А героем, усмирившим эту стихию, стал Наполеон.
Как и положено романтическому герою, он был экстраординарной личностью, но удел его – одиночество. В картине ключевого представителя английского романтического пейзажа Уильяма Тернера «Война. Изгнание. Скала Лимпет» фигура низложенного императора на острове Святой Елены показана между небом и водой, подобно мачте парусника.
Империя Наполеона породила стиль ампир – пышную версию неоклассицизма, ориентированную на формы императорского Рима. Ампир ярко проявился и в Российской империи, столкновение с которой привело к краху Наполеона. Интересно, что антагонисты, ампир и романтизм, существовали параллельно, но в разных сферах: архитектура и декор были во власти ампира, а музыку, литературу и живопись поглотил романтизм.
«Девятый вал» и «Снежная буря»
Возможно, Тернер и Айвазовский были знакомы. Как и другие художники, окончившие Академию Санкт-Петербурга с золотой медалью, Иван Айвазовский получил право на продолжение обучения в Европе за государственный счет. В Италии он подружился с Николаем Гоголем и через него познакомился с Александром Ивановым.
На выставке в Риме в 1841 году Айвазовский показал более десятка больших работ и множество маленьких. Последовали успех, продажи, известность. А в газете «Русская старина» появилась заметка, которая породила легенду о восторженном стихотворении Тернера на итальянском языке, посвященном ноктюрну Айвазовского. Тернер действительно писал стихи, но итальянским не владел. Хотя исследователи нашли итальянскую газету 1841 года со стихотворением, его происхождение непонятно. А дальше разгулялось советское псевдо-искусствознание. Остужение сюжета произошло только при подготовке каталога Третьяковки к монографической выставке 2016 года к 200‑летнему юбилею мэтра. Художники в принципе могли встречаться и знать работы друг друга, но документальных подтверждений восхвалений Тернером коллеги из России пока не обнаружено. Впрочем, желание сопоставить двух великих маринистов симптоматично, ведь «Девятый вал» и «Снежная буря» вопиют о ничтожестве человека перед лицом стихии, но стилистически они совершенно разные.
Гораздо ближе друг другу венецианские виды обоих художников. Перекликаются композиционно и по степени напряжения тернеровское «Переход Ганнибала через Альпы» 1812 года (снова ассоциации с Наполеоном) и «Хаос. Сотворение мира» Айвазовского. Но в первом случае стихия разрушает, а во втором – рождает мир. Картина Айвазовского так понравилась папе римскому Григорию XVI, что художник подарил ему полотно. Через некоторое время Айвазовский вернулся к этому сюжету при создании работы для Эчмиадзина, важнейшего армянского монастыря.
От Ованеса до Ивана
Мы привыкли называть Айвазовского Иваном Константиновичем, хотя при рождении сын Геворка Айвазяна был наречен Ованесом. Идея именоваться на русский манер пришла в голову художника, когда он встретился в Италии со своим братом Габриэлем. Тот тогда учился в «Маленькой Армении» – монастыре на острове Св. Лазаря под Венецией. Удивительно, что там бывал и Байрон, который даже стал учить армянский и вместе с одним из монахов составил англо-армянский словарь. Этот сюжет вдохновил Ивана Константиновича на создание картины «Посещение Байроном мхитаристов на острове Св. Лазаря».
Габриэл впоследствии стал ректором Эчмиадзинской духовной академии и написал на армянском «Очерк русской истории». Его брат считал себя представителем русской школы живописи, что органично уживалось в нем с любовью к Армении и ее культуре. Айвазовский жертвовал деньги на восстановление армянских церквей и дарил им картины.
После возвращения из Европы Айвазовский преподает в родной и нежно любимой Феодосии. В 1880 году он основал там галерею, сегодня она носит имя великого художника. Закономерно, что именно в Феодосии в мастерской Айвазовского сложилась школа русской маринистики. Помимо внуков Айвазовского Михаила Латри, Алексея Ганзена и Константина Арцеулова, непосредственных учеников (Лев Лагорио), влияние Айвазовского испытали Алексей Боголюбов (внук Радищева) и Архип Куинджи.
Наследие Айвазовского составляет около 6 тыс. картин. Крупнейшие собрания – в Третьяковской и Феодосийской галереях и в Национальной галерее Армении в Ереване. На арт-рынке, как внутреннем, так и внешнем, живопись и графика Ивана Константиновича встречается регулярно.
Айвазовский, который помимо Петербургской был членом еще четырех Академий художеств – Штутгартской, Амстердамской, Римской и Флорентийской, – дожил до акмэ модерна. Хотя во многом модерн – наследник романтизма, но в этом искусстве уже не будет симфонических драм. О тайнах мира художники будут говорить иначе. Видоизменятся и марины. Теперь в фокусе окажется не теплое и хорошо знакомое Черное море, а загадочное Белое.
На Север: Савва Мамонтов и открытие Белого моря
В 1894 году Константин Коровин и Валентин Серов, вдохновленные Саввой Мамонтовым, отправились на Север. Их путь пролегал через Вологду и Архангельск к Белому и Норвежскому морям. Художники посетили Новую Землю, Норвегию и шведскую Лапландию. Так родились удивительные лаконичные марины, построенные на бесконечности серо-серебристых, лиловых и голубых тонов. Серов дважды был компаньоном Коровина в его четырех северных поездках.
Ранее этот путь проделал сам Савва Мамонтов. Промышленник и меценат был очарован поэтикой северной природы. Но почему Савва Великолепный, как прозвали его по аналогии с Медичи, отправился по такому необычному маршруту, да еще в компании министра финансов Витте? Как мы помним, благодаря Мамонтовым появилась Ярославская железная дорога. Теперь пришло время пустить поезда от Вологды до Архангельска и включить Север в активную коммерческую жизнь, запустить в регионе туризм. Мамонтов очень точно рассчитал, что для успеха северного проекта необходимо сначала познакомить публику с неизведанным регионом, и заблаговременно отправил художников в экспедицию.
В 1896 году на Нижегородской ярмарке, которая была аналогом сегодняшних Экспо, построили суперсовременный по меркам того времени павильон Крайнего Севера. Интерьер украшали 10 колоссальных панно Коровина, которые потом переехали в здание Ярославского вокзала в Москве. Мамонтов хотел, чтобы они вызвали у зрителей «то чувство, которое испытал там, на Севере».
Год спустя железная дорога была открыта, и публика ринулась осваивать новое направление. А Коровин стал готовиться к Международной выставке в Париже 1900 года, где ему предстояло оформить Павильон русских окраин. В Русском музее хранится 31 (!) панно этого цикла.
Формат декоративного панно, где вместо перспективной разработки пространственных планов все строится на игре плоскостей, силуэтов, жизни линии и тональных нюансах, органичен в контексте модерна. В нем активно развивается представление об изменении эстетической среды пребывания человека. Нет незначительных деталей, все взаимосвязано – от архитектуры до мыльницы. В миниатюрном варианте такая единая художественная среда была создана в Абрамцеве, имении Мамонтова, а затем в его Частной опере. Идея сценического единства декораций и костюмов оказалась в авангарде всей Европы, а художники мамонтовского кружка затем принесут славу Дягилевским сезонам в Париже.
Французский романтизм был наиболее политизирован. Францию лихорадило весь XIX век, и мастера остро реагировали на современные трагедии. Так появился монументальный «Плот “Медузы”» Теодора Жерико – огромная картина 491×716 см, представленная в экспозиции Лувра. На полотне запечатлены жертвы кораблекрушения, которые видят на горизонте силуэт корабля, но не знают, заметят ли их плот. Власти пытались скрыть трагедию 1816 года, когда из-за ошибки и предательства командования погиб экипаж фрегата «Медуза». Немногие из выживших и не потерявших рассудок предали огласке чудовищную историю: офицеры в шлюпках, увидев, что надвигается шторм, перерубили тянувшие плот канаты. Десятки членов экипажа дрейфовали в море две недели.
Немецкий романтизм был самым философичным. Именно у Отто Рунге появилась идея Gesamtkunstwerk – произведения, объединяющего разные виды искусства. Здесь корни синтеза искусств, одной из ключевых концепций модерна, позаимствовавшего романтическое двоемирие, любовь к иррациональному и разным культурам, а также увлечение национальным прошлым.
Английский романтизм литературен и кинематографичен. «Ночной кошмар» Генри Фюссли предвосхищает голливудские хорроры, а перформансы Уильяма Блейка шокировали публику задолго до появления этого термина. Бури, кораблекрушения и пожары в картинах Тернера удивительно близко подходят к нефигуративному искусству. Его произведения оказали прямое влияние на импрессионистов.
Подписка на электронную рассылку дайджеста свежего номера журнала WEALTH Navigator
Мы используем файлы cookie (включая систему аналитики Яндекс.Метрика) для персонализации сервисов и повышения удобства пользования сайтом. Вы можете настроить типы файлов cookie в браузере или нажать кнопку «Принять», согласившись на их обработку. Подробнее об условиях в Политике в отношении обработки персональных данных.
