Allegro. Метод легкости

Ваш концерт состоялся уже шесть лет назад. Как он прошел и как переживается сейчас?

На удивление легко и очень тепло. Есть смешанное ощущение: с одной стороны, все прошло достаточно давно, а с другой – воспоминания приходят моментально. Для меня это был не экзамен, а удовольствие, потому что сцена не пугает, не вызывает вегетативных реакций, от которых руки трясутся. Я ведь не профессиональный музыкант, не человек, чья судьба зависит от интонации или последнего удачного штриха. Я даже и не претендую быть «серь­езным» артистом – и это, возможно, снимает часть давления. Мне просто нравится играть, нравится само состояние игры, и это ощущение никуда не делось.

И, пожалуй, именно эта любительская свобода – когда можно не оглядываться на профес­сиональные стандарты – делает сцену менее пугающей. Я не думаю о том, что в зале сидит кто-то из настоящих мастеров; я и сам знаю, что это любительский уровень. Поэтому мандража нет. Есть удовольствие.

Начинали вы тогда с Моцарта, с «Маленькой ночной серенады». Воплощенная легкость. Но юриспруденция, которой вы занимаетесь, кажется обывателям тяжелым, вязким, почти мучительным ремеслом. Как эти противоположности уживаются?

Мой взгляд – другой. Но да, профессия сложная. И в моей части – особенно. Банкротства, арбитражи, конфликты, споры, сломанные судьбы, психология, огромные деньги, разрушенные партнерства – это все нервная нагрузка, которая ложится на юриста толстым слоем. Думаю, что люди, наблюдающие за нами «снаружи», видят именно эту сторону: такую ремесленную тяжесть, где много бумаги, много конфликтов и мало радости.

Но если тебе нравятся твои задачи, если внутренне есть согласие с тем, что ты делаешь, то возникает та самая легкость. Она не отменяет сложности профессии, но она ее смягчает. Иногда это похоже на музыку: можно играть технически сложную вещь, но, если она нравится, рука идет сама. В юриспруденции так же: люблю – значит, легче дышится.

Моцарта считают композитором, который все делал легко, точно, быстро. В юриспруденции элегантность решений тоже важна. Можно это хоть как-то сравнить с композиторской работой?

Мне трудно называть себя «композитором» – все-таки композитор выстраивает структуру с нуля, а юрист работает с уже существующими событиями, обстоятельствами, человеческими ошибками, иногда с хаосом. Но одна вещь действительно похожа: когда в голове по щелчку складывается стройная картина ситуации, когда я начинаю понимать суть проблемы, передо мной сразу проступает путь решения. Иногда один, чаще – несколько. Наверное, это можно сравнить с моментом, когда композитор понимает основную тему и варианты ее развития. Дальше остается только собрать эту тему в логическую последовательность.

Эти пути появляются не потому, что я «генерирую идеи», а потому, что я вижу структуру. Как в музыке: одна линия тянет за собой другую. В юридическом деле ровно так же: если понял узел – видишь, куда его распутывать. Но это не легкость Моцарта, это скорее навык, который вырабатывается годами, когда мозг автоматически выстраивает построение дела как композицию.

А как насчет юридических черновиков – у композиторов они занимают тысячи страниц?

Конечно, у юристов они тоже есть. И у нас в фирме даже существует шуточное выражение: «Переписать шедевр». Оно родилось после того, как один наш сотрудник ночью отправил файл со словами: «Шедевр готов». А утром выяснилось, что шедевр надо переписывать – срочно, капитально. Это, кстати, нормальный процесс. Чем больше опыта, тем меньше раз приходится переписывать документ, но полностью без черновиков юриспруденции не бывает.

Юридический текст – это не просто набор слов. Это точность формулировок, ритм аргументации, логическая чистота. Поэтому черновики – необходимая часть ремесла. Иногда их много. Иногда – один. Но они точно есть.

Adagio. Страх и слух

Вы много работаете с банкротствами. Можно ли сравнить банкротство с паузой в музыке, после которой начинается новая тема?

Банкротство – не пауза. Это кульминация. Точка, где накопленные события достигают критической массы. Она не про тишину, а, наоборот, про высоту напряжения. Юридическое лицо может «умереть», но люди за ним никуда не исчезают. Для них банкротство – начало нового этапа жизни. Иногда очень болезненного, иногда освобождающего. Но точно не пауза. Пауза – это что-то почти пустое. А банкротство – это кипящая материя.

Там всегда эмоции, всегда страх, надежда, агрессия, вина, борьба. Это симфония конфликтующих тем. Там есть разные партии, которые звучат одновременно: кредиторы, должники, бенефициары, сотрудники, чиновники – все со своими мотивами. Они могут диссонировать, но это не какофония; это контрапункт.

И почти всегда кто-то теряет. Банкротство – не про приобретения. Те, кто приобретают, делают это за счет других. Поэтому работы здесь очень много, и она всегда человеческая. Даже когда кажется, что это «про документы».

То есть вам приходится слышать людей? Их мотивы, страхи, ошибочные представления?

Обязательно. Это часть профессии. У каждого свой интерес, своя версия событий, свое когнитивное искажение. Иногда человек уверен, что поступает рационально, но на самом деле находится под влиянием эмоций или собственного предубеждения. И ты должен уметь услышать это, иначе неправильно поймешь проблему. А если неправильно понял, неправильно решишь.

Юрист в банкротстве, как ни странно, почти психолог. Ты читаешь не только документы, но и интонации. И часто именно из интонаций понимаешь, что на самом деле происходит.

А помогает ли здесь ваше музыкальное образование?

Помогает не в том смысле, что делает «чувствительнее». Я как раз считаю, что чувствительность – это не от музыки, а от характера. И я не самый эмоциональный человек. Это иногда и спасает: чужие эмоции не затягивают меня туда, где я перестаю быть эффективным.

Но музыка действительно развивает многоплановость мышления. Скрипка вообще уникальный инструмент: левая рука, правая рука, разные ритмы, разные задачи. Ты должен держать это одновременно. И в работе это очень пригождается. Ты держишь в голове несколько линий: позицию клиента, риски, перспективу апелляции, возможные эмоции судьи, экономические последствия. То есть работа юриста – это тоже полифония. Но не эмоциональная, а интеллектуальная.

Scherzo. Где начинается джаз

Суд почти никогда не сравнивают с концертом, но довольно часто – с театром. Похоже?

Нередко бывает похоже. Там присутствует элемент постановки. Каждый участник играет свою роль: не установить истину, а достичь результата для клиента. Это непростая правда о профессии: юрист не «ищет справедливость», он ищет максимально выгодный исход в рамках закона. И если две стороны одинаково сильные, то результат может быть справедливым. Но если одна сторона слабее, система дает сбой, и решение может оказаться социально несправедливым. Это реальность.

Меня это иногда мучит: ты выиграл настолько хорошо, что получил больше, чем клиенту, по сути, «положено». И понимаешь: оппонент просто хуже подготовился. Но так устроена система: суд не оценивает, кто умнее или честнее, он оценивает то, что представлено.

Нет ли в этом этической проблемы для адвокатов?

Конечно, есть. Но, повторяю, реальность именно такова на нынешнем этапе развития общества. Если кто-то хочет идеальных отношений между людьми, то он хочет утопии. Когда-нибудь все юристы будут нацелены не на то, чтобы переиграть оппонента, достигнуть выгоды для представляемого, а на то, чтобы не дать совершить ошибку в установлении истины. Это дело далекого будущего, может быть, к концу XXI века мы к этому приблизимся, но уверенности нет.

Хорошо, но, пока все ищут «максимально выгодный исход», юристы работают строго по протоколу или импровизация в судах все-таки существует?

Она неизбежна. Судебный процесс – это не скрипичный концерт, где у тебя есть полностью прописанная партия. Это как джазовый ансамбль, где каждый участник может неожиданно выдать нечто свое. Иногда деструктивное, иногда неожиданно сильное. Ты можешь просчитать многое, но не все. И это «не все» каждый раз привносит элемент случайности.

Импровизация возникает там, где человеческий фактор сильнее расчетов. Где один участник делает шаг в сторону, и цепочка событий меняется. Поэтому юрист должен быть готов к «джазу» всегда: к неожиданным репликам, к странным документам, к эмоциональному выплеску оппонента, к неожиданному вопросу судьи. Это требует гибкости.

У вас в концерте была «Тико-тико», музыка с улыбкой. Есть ли место юмору в процессе?

Да, но точечно. Я иногда рассказываю судьям анекдоты – если ситуация этого требует и это позволяет. Это должен быть инструмент, а не цирковой номер. Юмор служит цели: снять напряжение, подвести к мысли, изменить динамику. Но если ошибка с тоном, провал будет мгновенный. Суд ничем не напоминает аудиторию стендап-­клуба. Это хирургия, и юмор – инструмент точечного воздействия, но очень острого.

Andante. Любовь и предательство

«Вечная любовь» Гарваренца в вашем концерте, наверное, была одним из самых эмоцио­нальных моментов. В юридической практике тоже ведь много любви–разрушенной, исчезнувшей, ускользнувшей. Как вы это воспринимаете?

Гарваренц на концерте вызвал у некоторых слушателей слезы. В семейных делах, да и в любых человеческих конфликтах, эмоций тоже очень много. За каждым документом скрывается буря, трагедия или попытка удержать что-то ценное. В семейной практике встречаются забавные случаи, но и трагические нередко. Но юрист работает прежде всего с интересами, а не с чувствами. Любовь – это реальность, но и со стороны юриста все несколько иначе, она становится контекстом, а не предметом. Наш предмет – последствия.

Однако человеческое там везде. Это невозможно игнорировать. А иногда нужно и аккуратно вести людей туда, где они смогут остановиться, иначе конфликт затянет их в трясину.

Что чаще всего ломает отношения?

Самое частое явление – предательство. Я столько раз видел разрывы партнерств – дружеских, родственных, многолетних. И в 95% случаев причина не в юридических про­счетах, а в том, что люди меняются. Меняются приоритеты, характер, уровень стресса. Кто-то не выдерживает испытания деньгами, кто-то под влиянием обстоятельств меняет систему цен­ностей. Наверное, поэтому я не хотел бы строить партнерство.

Есть еще одна поразительно распространенная вещь: люди искренне начинают верить в то, что сами себе придумали. Способность психики переписать прошлое под новые обстоятельства – удивительная. Через несколько лет партнеры могут честно считать, что договоренности были другими. Это не злой умысел, это защитный механизм сознания. И разруливать такие вещи бывает сложнее, чем долговые споры.

А можно ли себя от этого обезопасить?

Не полностью. Человек защищается сам, как может. И никто из нас не свободен от этой склонности переписывать собственную историю, чтобы сохранить целостность личности. Единственный фильтр – время. Оно проявляет истинность договоренностей лучше любых бумаг. Но бумаги все равно нужны: они хотя бы фиксируют точку опоры, с которой можно начать борьбу с искажениями. Как говорится, ничто не подкрепляет честное слово джентльмена лучше подписанного договора.

В уголовных делах предательство приобретает особую форму: сделки со следствием, показания, обмены. Насколько это тяжело?

Очень. Там дилемма предательства принимает плоть. Человеку предлагают смягчить его собственную судьбу ценой чужой. И да, иногда это выглядит безнравственно. Но задача адвоката – защищать конкретного человека здесь и сейчас. Его интерес – не философский, а жизненный: свобода, срок, возможность вернуться домой. А свобода – фундаментальная ценность.

И иногда совет «сказать правду» – это совет, который противоречит интересам подзащитного. Это тяжелая, настоящая дилемма, но адвокат не может подменять волю человека своей. Не знает он всех мотивов. Может быть, он кого-то спасает. Может быть, скрывает что-то иное. Может быть, выбирает меньшее зло. Мы можем объяснить, но не можем решать за него.

Finale. Рынок и власть

Вы управляете юридической фирмой. Чувствуете себя дирижером или солистом?

В отношении фирмы я, конечно, дирижер. Человек, который задает темп, выбирает репер­туар, держит концепцию. Клиент приносит тему и ожидание, а мы должны развить ее, выстроить структуру, довести до логического завершения. И это не всегда одно дело – иногда это проект на годы.

При этом компания – как произведение искусства. Она постепенно начинает жить собственной жизнью, а ее герои – сотрудники и клиенты – могут менять ее направление. Иногда кардинально. Ты строишь партитуру, но она все равно развивается через взаимодействие множества личностей. И все же я могу собрать, соединить этот механизм в ту структуру, которую считаю правильной и нужной. Могу пресечь разно­голосицу.

Вы звучите как диктатор.

Мой стиль управления скорее авторитарный, и он работает в нашей структуре. Но я говорю не о давлении, а в большей степени о ясности архитектуры решений. Наша модель позволяет масштабироваться, но ядро авторитарное. И это не случайно: у меня почти нет младших юристов. В основном профессионалы. То есть у нас не оркестр из студентов, а ансамбль солистов.

Наши клиенты приходят со сложнейшими задачами, и тут нет места массовке. Нужны люди, которые знают, что делают, и делают это на высоком уровне. Поэтому структура именно такая: компактная, но сильная.

Цена юриста и качество услуги – как они соотносятся?

Прямой связи нет. Цена часто зависит от умения себя продать, от уверенности, от наглости, если хотите. Одна и та же услуга может стоить миллион или десять миллионов – и если клиент купил за десять, значит, цена состоялась. Но я так не умею. Если услуга стоит миллион, я скажу миллион. Это ничуть не умаляет мою самооценку – я знаю себе цену. Но продавать за десять то, что стоит один, я не могу. Внутренний ограничитель встраивается автоматически. За это маркетологи периодически готовы меня «разрезать на мелкие кусочки». Но иначе – не я.

Encore. Короткая хорошая эмоция

Вы завершали концерт We Are the Champions. Как часто возникает повод сыграть или включить себе эту композицию?

Да, она была последней в концерте, но это не состояние идеала, оно промежуточное. Довести что-то до идеала невозможно. Как только достигаешь цели, возникает новая. Поэтому остановок в моей жизни нет. Хотя за последние годы было много причин включить эту композицию снова. Команда очень сильная, побед немало. И часть из них действительно значимые, и публичные, и непубличные. Такие, от которых ты идешь по улице и чувствуешь, что внутри что-то вибрирует.

Один из самых ярких моментов – наши результаты в двух очень важных рейтингах. Было ощущение абсолютного потолка. И я уже полгода хожу и спрашиваю себя: «Ну а кто еще?» И получаю удовольствие. Это короткая, но очень хорошая эмоция.

А что вы чувствуете, когда выигрываете процесс?

Мы внутри фирмы называем это «интеллектуальным оргазмом». Можно сравнить с чистой, идеально сыгранной нотой. Когда выходишь из процесса и понимаешь: все сложилось – стратегия, подготовка, логика, импровизация. Такое случается не каждый день, но несколько раз в год вполне. И ты ловишь этот момент за хвост и держишь его, пока он живет. Это как бис после концерта: ты уже все сыграл, но хочешь еще раз, потому что получилось по-настоящему.