Фальк за 300 руб­лей

Валерий Александрович, вы собираете искусство более полувека.

56 лет, если быть точным.

Вы застали старшее поколение коллекционеров, которые приняли вас в свой круг. Но с тех пор многое изменилось. Можете ли вы сравнить собирателей предметов искусства ХХ и XXI веков? И как эволюционировало само понятие коллекционирования?

Я довольно хорошо знал старшее поколение, в том числе тех, кто родился на стыке XIX–XX столетий. Например, мой наставник Яков Евсеевич Рубинштейн был ровесником века. Мы обменивались работами, встречались, шутили, бражничали. Со многими я был в дружеских отношениях, несмотря на полувековую разницу в возрасте.

Действительно, психологически это были совершенно другие люди. Во-первых, из-за внутренней оппозиции существовавшей тогда несвободе. Разумеется, открыто режиму они не сопротивлялись, явными оппозиционерами не были, но стремились свободно выражать свою волю. Этакая фига в кармане. Во-вторых, они знали свои собрания лучше, чем многие музейные сотрудники – свои фонды. Абсолютные профессионалы в том, что коллекционируют. Третье – работы, висевшие у них на стенах, они не прятали. Напротив, старались давать их для выставок, разрешали фотографировать для публикаций.

Старшее поколение не рассматривало свои собрания как капиталовложения или способ заработать, хотя один из моих самых близких товарищей Соломон Абрамович Шустер говорил: «Коллекция должна кормить сама себя». Если у вас широкий круг связей не только с другими коллекционерами, но и с наследниками художников, людьми, в силу разных причин оказавшимися обладателями ценных предметов искусства, то появляется зазор, благодаря которому удачно купленное можно превратить в еще более выгодное. У нас с коллекционерами старой формации основной формой коммерческого взаимодействия были не покупки друг у друга, а обмен с так называемой бонификацией, доплатой.

Но и картины стоили не таких денег, как сейчас. Работа Петра Кончаловского могла обойтись в 400 руб­лей, Роберта Фалька – в 300 руб­лей. Наиболее дорогими были Айвазовский и Репин. Например, самая крупная работа Айвазовского стоила тогда 5 тыс. руб­лей. Вполне доступно с учетом того, что некоторые советские коллекционеры жили как нормальные американские миллионеры, не считая денег и очень хорошо зарабатывая. Например, я на должности художника-­оформителя получал от 2 тыс. до 3 тыс. руб­лей в месяц – колоссальные деньги по тем временам. Так что я мог покупать 3–4 работы каждый месяц.

А вот следующее поколение коллекционеров, к которому я тоже частично принадлежу, – это люди, которые всегда думали о материальной стороне дела: как выгодно вложить, что лучше купить. Да, эти мысли были не главными, но подспудно всегда присутствовали. Среди этого поколения есть те, кто собрал коллекции стоимостью в миллиарды руб­лей. При этом коллекционеры даже моего возраста уже не так хорошо разбирались в художественных событиях и знали свои коллекции. Хотя для многих из них это было большой частью социальной жизни, прежней увлеченности уже не было.

Раньше коллекция всех уравнивала – меня и любого начальника, который был и старше, и гораздо выше с точки зрения социальной иерархии. Но когда мы встречались, то были абсолютно одинаковыми. Сейчас как-то более обособленно. Есть недоверие друг к другу. Больше желания не сохранить, а спрятать.

Вернемся к деньгам. Собирательство – удовольствие дорогое, и порой кажется, что без серьезных средств тут делать нечего. У таких промышленников, как Щукин и Морозов, были огромные капиталы, позволявшие им покупать шедевры. А вот Георгий Костаки, например, собрал удивительную коллекцию авангарда, работая водителем в посольстве, и без огромных денег. Как думаете, сегодня такое возможно? Или значимая коллекция без внушительных бюджетов – утопия?

Зависит от пласта, который вы собираете. Если он связан с искусством русского авангарда, это действительно огромные деньги. К примеру, сейчас на выставке в Третьяковке на Кадашах висит мой замечательный Лентулов «Христос. Распятие». Я ее купил у дочери Лентулова за 1 тыс. руб­лей. Сейчас эта работа стоит миллионы. Цены выросли безумно. Причем не только на русский авангард, но и на «Мир искусства». Про художников объединения «Голубая роза» я даже не говорю – лучшие и знаковые работы достать невозможно нигде.

Если бы вы решили написать продолжение вашей книги «Коллекционеры» и посвятить его коллекционерам современной России, с 1990‑х годов, кого бы вы включили в список? Есть ли сегодня сопоставимые имена?

Я, конечно, могу упомянуть действительно интересных коллекционеров, но у меня нет с ними той близости посиделок. Я знал психологию коллекционеров прежней формации. А эти для меня просто знакомые люди, не больше. Они не мои сверстники, не друзья, не мой постоянный круг общения.

Валерий Дудаков – советский и российский коллекционер, искусствовед, академик Российской академии художеств, меценат. Родился в 1945 году, собирать искусство начал в 1960‑м. Работал художником-­оформителем в научно-­технических издательствах Москвы, с 1973‑го по 1987‑й был главным художником всесоюзной студии грамзаписи фирмы «Мелодия». Эксперт аукционных домов Sotheby’s, Christie’s, Phillips. Поэт, опубликовавший 60 поэтических сборников. Автор свыше ста статей и шести искусствоведческих книг. В их числе «Коллекционеры. Они были легальными миллионерами в СССР» – сборник 27 очерков о советских коллекционерах (Георгии Костаки, Никите Лобанове-­Ростовском, Игоре Сановиче, Соломоне Шустере) плюс один о современных – Тамазе и Ивете Манашеровых. Герои книги – знакомые Валерия Дудакова, люди, одержимые страстью собирательства, для которых любовь к искусству была важным, но не единственным стимулом создания коллекций. Важна была и возможность жить в особом, замкнутом и несоветском мире.

В 2025 году Валерий Дудаков подарил Нижегородскому государственному художественному музею лучшую часть своей коллекции – работы художников направления «Голубая роза». Стоимость переданных работ оценивают почти в 3 млрд руб­лей.

Собирайте глазами

Вы участвовали в работе двух клубов коллекционеров – при Советском фонде культуры на волне перестройки и московского, который начал работу в 1997 году под вашим руководством. Как бы вы описали сегодняшнее сообщество российских коллекционеров?

В 1986 году я начал устраивать выставки из частных коллекций при Советском фонде культуры. Сначала внештатно, а потом как заведующий отделом личных коллекций. Мы провели 200 выставок в России и 27 за рубежом в крупнейших городах мира: Нью-­Йорке, Мадриде, Париже, Милане, Венеции. Две мои самые любимые – «100 лет русского искусства» и выставка, посвященная Дягилеву.

Когда я ушел из Советского фонда культуры, я организовал «Клуб коллекционеров изобразительного искусства». Он базировался на собраниях Москвы, Питера и отчасти Киева и просуществовал до 2011 года.

Сегодня клубов много, и меня иногда приглашают туда в качестве свадебного генерала. Но люди, приближающиеся к моему возрасту, в них, увы, не состоят.

Современные клубы невелики – и по составу, и по выбору направлений. Прежнего размаха уже не достичь. Многие шедевры скуплены теми, кто их практически не выставляет. А в клубе при Фонде культуры было 104 коллекционера – самых крупных, известных, интересных. Когда мы делали выставки, там были шесть работ Шагала и семь Малевича.

Коллекционное движение измельчало. Люди ушли, коллекции частично исчезли. Прекрасное собрание «Мира искусства» Николая Николаевича Блохина (советский хирург-­онколог, первый директор Онкологического научного центра им. Н. Н. Блохина, страстный коллекционер. – Прим. ред.) за два года как корова языком слизала. Я могу насчитать пару десятков собраний, которые бесследно растворились.

Вы не раз говорили, что коллекционирование – это страсть, а не профессия. Но сегодня искусство еще и дорогой актив. Как новичку, который смотрит на картины с интересом, но без влюбленности, не ошибиться?

Тут надо развенчать одно заблуждение. Древние римляне жаловались на то, что коллекционировать нечего, ведь до них все собрали греки. Я не согласен: объект коллекционирования найдется всегда. Другое дело, что если относиться к нему только как к инвестиционному активу, то наверняка прогадаешь, ошибешься, напорешься на ложные авторитеты.

Если вы «сели на иглу искусства», то собирайте глазами, а не ушами. При всех кризисах, которые были, искусство всегда возрождается. С 1970‑х по 2000-е годы цены на него поднялись в тысячи раз. Никакие акции, криптовалюта не дадут ничего подобного. Это, безусловно, один из самых приятных и выгодных активов для инвестиций. Но самое главное, когда я чувствую страсть и любовь, я говорю: «Это моя работа». Без любви не получится – не оправдаются никакие инвестиции.

Когда можно называть себя коллекционером и говорить о серьезной коллекции? Есть ли общепринятые критерии вроде обязательного признания со стороны арт-сообщества или наличия в собрании первоклассных вещей?

Коллекция не измеряется количеством. Одна работа, десять, пятнадцать – это еще не коллекция. Тут нужно другое. Первое и главное – цельность, а не просто подборка дорогих вещей. Вот у меня, например, был великолепный «Поцелуй» Родена, прекрасного отлива. Но погоды он не делал, и я с ним расстался – с грустью, но без сожаления. Цельность важнее количества. Хотя какая-то критическая масса, конечно, нужна. Если у человека ­40–50 работ, он уже может претендовать на серьезное собрание. А 12–15, даже если это супер­шедевры, еще не коллекция.

Нижегородская прописка «Голубой розы»

В вашей собственной коллекции сколько картин?

Было около 500. Сейчас примерно 350. Работы Шагала, Малевича, Кандинского, Богаевского я отдал бывшей жене, чтобы сохранить цельность «Голубой розы».

Вы утверждаете, что общим мерилом качества коллекции служит лучшая и худшая вещь в собрании. Какая работа из вашей коллекции лучшая, а какая – худшая?

Лучшие, безусловно, «Красная лошадь» Мартироса Сарьяна и «Трамвай» Александра Богомазова. Худших у меня нет. Есть менее знаковые – они в запасниках.

Вы уже решили, что будет с вашей коллекцией шестидесятников?

У меня две художественные галереи. Одна из них целиком посвящена шестидесятникам – «Непокорные». Я ничего из нее не продаю, только докупаю. Недавно купил работу Эрика Булатова. Я держу эту коллекцию как музей. У меня есть определенная задумка, но памятуя, как тяжело мне дался дар Нижнему Новгороду, я еще размышляю над ней.

Да, это примечательная история. В прошлом году вы подарили Ниже­городскому государственному художественному музею 38 произведений объединения «Голубая роза»: Врубеля, Ларионова, Серова и других. Коллекция, безусловно, уникальная. Как возникла идея передать ее в музей и почему именно Нижний Новгород?

Это была моя давняя мечта. Сначала четыре года мы говорили о музее с Ириной Александровной Антоновой (на протяжении 52 лет была директором Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. – Прим. ред.). Но, к сожалению, она так и не довела это дело до конца (Ирина Антонова скончалась в 2020 году. – Прим. ред.). Потом пять лет мы вели переговоры с Саратовом по поводу строительства там музея. Но там тоже не получилось.

Идея с Нижним Новгородом возникла совершенно неожиданно. Я поехал туда на выставку замечательного художника Юрия Купера, чтобы встретиться с двумя давнишними приятелями: собственно, самим Купером и Никитой Михалковым, с которым мы знакомы со времен образования Фонда культуры. На открытии меня познакомили с губернатором Глебом Сергеевичем Никитиным. Сначала меня как искусствоведа попросили проконсультировать по вопросу приобретения одной из работ Купера для музея. Потом зашел разговор о «Голубой розе». Мне предложили на основе моей коллекции создать Музей русского символизма и «Голубой розы». Вместо получаса мы проговорили полтора часа. Уже на следующий день мы все согласовали. Мне предложили на выбор три помещения. Скорость решения вопроса произвела на меня сильное впечатление. Я понял, что моя коллекция обретет надежный дом. Глеб Сергеевич Никитин – губернатор, который поднимает престиж Нижнего и все делает для того, чтобы город стал Волжской культурной столицей.

Вероятнее всего, музей откроется в сентябре 2026‑го. В декабре прошлого года сделали временную экспозицию.

Музей хотели назвать моим именем, но я категорически отказался. Эти 40 работ не делают погоду, хотя среди них есть четыре супершедевра – лучшие картины участников «Голубой розы», Сергея Судейкина и Петра Уткина. Многие коллекционеры дарили музеям значительно больше картин. Например, Георгий Костаки и Илья Зильберштейн передали музеям по 1,5 тыс. работ. На их фоне как-то неловко. Мой дар гораздо скромнее. Говорят, он оценивается в 3 млрд руб­лей. Но мне кажется, стоимость преувеличена.

А вот на что я согласился, чтобы моим именем назвали библиотеку. Она будет там же, на другом этаже. Я передаю туда тысячу книг и каталогов, связанных с Christie’s и Phillips, где я работал консультантом. За годы скопилось огромное количество книг, есть очень ценные экземпляры. Так что библиотека получит хорошее собрание. А мне пора уже и о Боге подумать.

Вообще, идея передать коллекцию в музей родилась из наблюдения: я видел, как распадаются собрания. Большинство коллекционеров не позаботились об их судьбе. Думали, что будут жить вечно. А когда умирали, коллекции исчезали. Кому-то повезло: Арам Яковлевич Абрамян создал Музей русского искусства в Ереване еще при советской власти. Сергей Николаевич Горшин передал работы городу Химки – и появилась Химкинская картинная галерея. А так сохранились считаные единицы коллекций.

Рынок или базар?

Вы следите за современным искусством, посещаете выставки?

Стараюсь бывать. Не на всех, но на самых крупных. Недавно был на ярмарках «Арт Россия» и «Арт Москва». У меня собрана коллекция работ из 60 современных художников, которым примерно от 50 до 70 лет. Это собрание я хотел бы передать новым российским территориям.

Сейчас проходит много выставок художников-­шестидесятников. Недавно были экспозиции Дмитрия Краснопевцева в AZ/ART и Владимира Немухина в Выставочном зале Фонда Андрея Чеглакова. Как вы думаете, цены на этих художников будут расти?

На шестидесятников умеренные цены. Пока не стабилизируется социальная обстановка, они и не поднимутся. После смерти моего хорошего товарища Эрика Штейнберга буквально через месяц цены на его работы рухнули. Кто-то держится. Скажем, Вейсберг, Краснопевцев, Кабаков. Это рынок.

При этом вы сами как-то сказали, что в России арт-рынка нет.

Есть базар. Многие российские галерейщики долгое время ориентировались на западноевропейские цены – те, что диктовали Sotheby’s, Christie’s, Phillips. Сейчас эти аукционные дома русским искусством почти не торгуют, и цены стали совершенно непонятны. Появилось много галерей, и, на мой взгляд, не все их владельцы до конца понимают, чем занимаются. Они не искусствоведы, а скорее продавцы. А художники, которых они продают, – это часто самодеятельные мастера без профессионального образования. Современное искусство во многом превратилось в бизнес, иногда – в цирк. Художественное качество уходит на второй план.

Есть, конечно, профессионалы, которые знают и товар, и цены, и рынок. Но многие галереи живут одним днем – быстрее заработать, без четкой художественной политики.

Как настроить оптику

Вклад коллекционера в экосистему искусства сложно переоценить. Они поддерживают художников, помогают музеям, создают свои, учреждают премии, издают книги. Крупнейшие музеи мира – Эрмитаж, Лувр, Третьяковская галерея – тоже выросли из частных собраний. По сути, коллекционеры и есть те, кто сохраняет культурные ценности. Что из этого удалось вам?

Я себя вижу скорее всего менеджером, который устраивал выставки из частных коллекций. Мы с Савелием Васильевичем Ямщиковым (искусствовед, реставратор, публицист. – Прим. ред.) оправдали частное собирательство, познакомили с частными коллекциями весь мир. В те годы коллекционера в советских фильмах показывали только жуликом, обманывающим бабушек, или криминальным элементом, который продает родину. Нам удалось переломить этот образ.

Коллекционеры существовали всегда – и при Сталине, и при Хрущеве. Но мир об этом не знал. А в Лондоне на наши выставки стояли очереди по 300 человек. В Москве в 1986 году в зал на Старобасманной – по 200–300. Вот что я считаю своей главной заслугой – выставки.

Одна из ваших заповедей коллекционера звучит так: «Более собирай глазами, чем ушами. Худшая оценка коллекционера – если у него “свиной” глаз». А ваш собственный глаз откуда?

У меня два образования – художественное и искусствоведческое. Я участник 16 выставок, четверть века проработал художником-­оформителем. Оформил свыше 1 тыс. конвертов грампластинок: Шостаковича, Хачатуряна, Свиридова. Все работы, связанные с Майей Плисецкой и ее балетами, кроме самой первой «Кармен-­сюиты», сделал я.

Я был знаком с Ангелиной Васильевной Фальк, вдовой художника, с семейством Родченко. Мы дружили с дочерью Малевича Уной. Многие семейства, с которыми я входил в контакт, понимали, что я собираю для себя, а не для перепродажи, и мне доверяли. Мой глаз – оттуда. Кроме того, я с двенадцатилетнего возраста ходил по музеям.

Я всегда говорил о себе, может быть, не очень скромно, но физиологически правильно, что я чувствую искусство как лошадь ноздрями сено. Начиная от каких-­нибудь неолитических художественных выражений до современного искусства.

Можно ли развить глаз коллекционера? И как настроить оптику?

Развить можно все что угодно. Научиться смотрению реально, но это потребует серьезных усилий. Нужно, во‑первых, много читать об искусстве, пытаться разобраться в нем. Во-вторых, дисциплинировать глаз: бывать на больших выставках, ходить в музеи. Тут главное – регулярность. В фирме «Мелодия» работал Борис Давыдович Владимирский, руководитель Всесоюзной студии грамзаписи. Даже в 85 лет, каждое утро приходя на работу в половине девятого, он полчаса играл гаммы. Казалось бы, зачем это маститому профессионалу? А вот надо было. Чтобы рука не забывала инструмент. Так и глаз – требует постоянной тренировки.