Выход в открытое море неизбежно меняет человека. Что происходит с тем, кто смотрит на ту же гладь океана, которую когда-то видели Колумб, Магеллан и Крузенштерн? Почему 4 тыс. м² парусов и команда, управляющая ими почти хореографически точно, дают опыт соприкосновения с морем, который невозможно получить иначе? WEALTH Navigator расспросил об этом Михаила Кожухова.
Михаил Кожухов, журналист, телеведущий, автор программ «Вокруг света» и «В поисках приключений», президент «Клуба путешествий Михаила Кожухова»
Когда и почему начался ваш роман с морем?
Значительную часть жизни у меня не было вообще никаких взаимоотношений с морем, хотя встречались мы нередко. Снимая программы о путешествиях, я выходил с профессиональными рыбаками, по-моему, во все существующие моря и океаны. Но меня больше интересовали рыбаки и уловы, а не вода. И купаться я никогда не любил.
Все кардинальным образом изменилось десять лет назад благодаря одному кораблю. Я снимал четырехсерийную документальную сагу о первом русском кругосветном плавании. Чтобы показать, как это все происходило, мне нужен был парусник. Совершенно логично, что в фильме про Крузенштерна и Лисянского этим парусником стал «Крузенштерн». И понеслось.
Я совершенно влюбился в этот корабль. Несколько лет флагманским проектом «Клуба путешествий» были экспедиции на «Крузенштерне» и «Седове». У меня на «Крузенштерне» было восемь походов, на «Седове» два. Потом добавился еще один парусник, «Бегущая по волнам». На него я возвращался трижды в разных акваториях. С их борта я открыл для себя море совершенно по-другому.
«Крузенштерн» и «Седов» – два легендарных и самых крупных парусных корабля в мире со столетней историей. За свою долгую жизнь парусники участвовали в экспедициях и регатах, совершали кругосветки, перевозили грузы и в итоге стали учебными парусными судами. Сошедшая с верфи в 2011 году трехмачтовая баркентина «Бегущая по волнам» входит в число крупнейших парусников современности.
В чем была новизна?
Во-первых, тебя окружают совершенно фантастические люди, беззаветно преданные этим кораблям и очень близкие по духу. Во-вторых, невероятно драматическая история самих парусников. Думаю, есть на свете суда более древние, но едва ли существуют действующие парусники такого же размера, как «Седов» и «Крузенштерн». Это последние из 80 «выжимателей ветра», винджаммеров, как их называли в начале XX века. Они пережили немало драматических моментов, но выжили, выстояли. Когда оказываешься на борту, невольно становишься частью этой истории, пропускаешь ее через себя. И парусники становятся историей твоей жизни тоже. Наконец, это невероятно красиво. Представьте 4 тыс. м² парусного вооружения – это не сравнить с одним парусом на яхте.
То есть хоть раз выйти в море на большом паруснике – необходимый пункт биографии?
Полагаю, что да. Если хотите совершить этот подвиг в хорошей компании, можно присоединиться к одному из наших парусных походов в «Клубе» – думаю, сделаем такой в следующем году. В прошлый раз ходили на «Бегущей по волнам» по островам Греции в компании писателя Евгения Водолазкина, читали по ролям его пьесу в античном театре…
Есть и более широкий вопрос: а надо ли вообще путешествовать? Насколько это необходимо человеку? Допускаю, что есть люди, которые могут без этого легко прожить, оставаясь при этом интеллигентными, образованными и так далее. Но без похода под парусом не узнать что-то важное, не понять до конца величия Магеллана, Колумба или Крузенштерна, значимость совершенных ими открытий и цену, за это заплаченную. Плавание расширяет твои представления о мире, об истории человечества, о тебе самом. И это, мне кажется, крайне полезно для души.
На борту четырехмачтового барка это чувствуется не так, как, например, с палубы яхты, которой сам управляешь?
Да, совершенно. Я прекрасно понимаю, какое человек может испытать удовольствие, когда он управляет небольшим парусным судном. Мне понятна радость этих мозолей, брызг, ветра на щеках. Но барк и яхта – абсолютно разные вещи. Я убежден, что любому яхтсмену было бы невероятно интересно побывать на большом паруснике.
Люди, которые прошли школу русского барка, уникальны: они обладают глубочайшими знаниями о море и навигации. Существующие регламенты управления этими судами невозможно прописать на все случаи жизни. Если угол атаки ветра или его скорость немного меняются, все регламенты летят к чертям. Понимание того, как действовать в таких ситуациях, – на кончиках пальцев боцманов и вахтенных.
Вы с такой любовью говорите о парусниках, что, похоже, и сами охотно стали бы частью команды «Крузенштерна».
Если индуисты правы и мы перерождаемся не один раз, одну из жизней я бы с радостью провел на «Крузенштерне». Не хочу быть пассажиром, боцманом или штурманом (тут надо многое уметь делать руками и знать тонкости навигации). Но я бы точно справился с работой начпрода, который обеспечивает корабль продовольствием на пути его следования. К сожалению, пока продолжался мой роман с «Крузенштерном», эта должность все время была занята. Видимо, для нее надо родиться.
У вас много ипостасей: журналист, переводчик, основатель клуба путешествий. Кем ощущаете себя на море?
Я себя и на море, и в лесу ощущаю пиратом, и там, и там воздерживаюсь от того, чтобы заниматься любимым ремеслом. Море возвращает меня к себе, отбрасывает многое не очень нужное из того, чем наполнена наша городская жизнь. Парусный поход располагает к внутренней работе, к размышлению о том, туда ли ты плывешь, когда находишься на суше. Это время ревизии внутреннего мира.
У нас в «Клубе путешествий» есть такая формула: выходя в море, ты каждый раз делаешь шажочек к лучшему в себе. Любая острая ситуация не то что меняет человека, но проявляет в нем или плохое, или хорошее. По моему наблюдению, море склонно помогать хорошему.
А что нового понимаешь про сушу, когда на нее смотришь с моря?
Сам момент выхода в море проявляет, наверное, не лучшие мужские качества: вдруг осознаешь, что все неприятное или малоинтересное, что в жизни мужчины происходит (от упреков жены во всех грехах до необходимости совершать коммунальные платежи), остается там, на берегу, а ты отправляешься вершить великие дела. Я в себе это состояние облегчения уловил очень четко, думаю, я в этом не одинок.
Женщина на корабле сегодня все еще плохая примета, или ее спокойно берут в команду?
К счастью, уже нет. На учебных кораблях работает много женщин – врачи, повара и проч. Мне встречались и девушки – помощники капитана. Есть они и среди курсантов, причем отношение к ним очень уважительное: девчонки гораздо более старательные, исполнительные, трудолюбивые и отважные, чем мальчишки. Первым поднимаются на реи, убирают паруса или ставят их – и, уже глядя на них, парни-курсанты стесняются проявлять лень и трусость.
И наш «Клуб», конечно, опровергает эту глупость: на борту всегда были, есть и, надеюсь, будут прекрасные умные женщины, которые скрашивают любую поездку. Не говоря уж о том, что многими поездками «Клуба» – в Англию и Японию, Францию, Казахстан и Колумбию и так далее – руководят дамы: музыковеды, искусствоведы, дизайнеры, ученые.
А люди моря, живущие на берегу,– каковы они?
Моя жена выросла в приморской Одессе, и мы совершенно по-разному смотрим на море. Она искренне не понимает (перефразируя старуху из фильма «Покаяние»), зачем нужна улица, если она не ведет к морю, и зачем вообще строить города где-то не на море. Очень скучает без моря. А мне, выросшему на среднерусской равнине, оно не требуется ежедневно перед глазами. Это скорее некое счастье, к которому ты можешь приехать раз в году.
О мореплавателях, по крайней мере в книгах, говорят как о покорителях стихий. Вы сами, стоя на палубе парусника, рассекая волны по следам Магеллана, чувствуете себя покорителем?
В слове «покорение» мне слышится превосходство. А его в море точно нет. Есть желание вернуться домой, не сгинуть в этой невероятной стихии, сохранить жизнь свою и тех, кто тебе доверился. Это больше про преодоление себя, чем природы.
Достаточно один раз попасть в шторм, чтобы лишиться каких-либо иллюзий насчет собственной значимости. Помню жестокий шторм в Карском море, который в конце концов уложил всех, включая меня, на пол. Какой уж тут хозяин стихии…
Моряки говорят, что и шторм, и волна в каждом море свои. Так вот, в Карском море было совсем не до романтики. Были только усталость, страх и ненависть к собственному организму.
Николай Гумилев мечтал в «Капитанах»: «Как будто не все пересчитаны звезды, как будто наш мир не открыт до конца». Сегодня мир, к сожалению или к счастью, в основном открыт, нанесен на карту. Но нам по-прежнему хочется выйти в море в поисках чего-то нового. Возможно, это уже открытия не географические, а внутренние?
Мы все в течение жизни открываем одно и то же, идем похожими путями. На этих путях нам открываются вроде бы банальные истины, многократно описанные. Но открываются так, что становятся не книжными, а прожитыми лично. И так же происходит с персональными географическими открытиями.
Кто-то писал, что человечество должно время от времени, как спортсмен разряд, подтверждать свое право пользоваться великим наследием первопроходцев. Думаю, я бы уже заработал себе специальный орден магеллановедов, существуй он, потому что годами убеждаю всех, что им совершенно необходимо прочитать сборник очерков Стефана Цвейга. Он называется «Звездные часы человечества». Начать рекомендую как раз с очерка «Магеллан и его деяния». Во-первых, он совершенно гениально объясняет всю историю освоения Земли, а во‑вторых, это написано волшебным языком, от которого оторваться совершенно невозможно.
Когда я снимал фильмы про Крузенштерна, про освоение Арктики, меня вдохновляло, что и в той, и другой истории действует огромное количество конкретных невыдуманных героев в самом высоком смысле этого слова. Это не мифы, созданные для поднятия духа, а реальные примеры бескорыстия и служения, которые и тебя, маленького и ничтожного, способны на что-то сподвигнуть.
Раз уж вы заговорили про книги, продолжим тему. Книги про море, путешествия–чем они ценны?
Честно говоря, боюсь предположить, что получится из поколений, которые не читают Жюля Верна, Фенимора Купера, «Одиссею капитана Блада». Ведь эти книги сообщают человеку заряд романтики, который, мне кажется, необходим в жизни и может принести свои плоды в самый неожиданный момент. А без него даже не знаю, что вырастет. Может быть, только шипы.
Кстати говоря, романтика не чужда и людям, профессионально работающим в море. Для них эта работа тяжела, иногда опасна. Но я точно знаю, что даже самый суровый боцман, проработавший 30 лет на учебном судне, все равно иногда выходит под закатное солнце и наслаждается красотой так же, как это делает впервые попавший на борт горожанин.
От соленой воды – к пресной. Вы же много лет сплавляетесь по рекам. Чем этот опыт отличается от морского?
Да, и мне кажется, что на реках Карелии, Кавказа, на Саянах я уже выполнил норматив мастера спорта по спортивному сплаву. Для меня это огромная часть жизни, но она про другое – про технику, про полную перезагрузку батарей, про отключение от цивилизации. Для меня две эти стихии, морская и речная, не пересекаются.
А рыбачить любите?
Было время, когда в водном походе, услышав, как хариус бьет хвостом по воде, я бросал кипящий котелок и хватал удочку. Были в моей биографии палтусы весом 38 и 36 кг, треска на 21 кг. Со временем это ушло, последние два или три похода я хоть и брал с собой удочку, но ни разу не забрасывал. Может быть, потому что товарищи ловили много, на еду хватало, а у меня к рыбалке отношение индейское: бери только то, что необходимо для жизни.
А с приготовлением пойманного у вас как?
Готовить рыбу я умею и люблю; очень уважаю, например, один суп, который пробовал в Шотландии и спустя годы восстановил по памяти: сначала в белом вине варится порезанный стебель сельдерея, потом это насыщается зажаркой, картошкой, рыбой и сливками. Еще из рыбного люблю куранто. Это совершенно удивительное блюдо, которое готовят только в одном месте, на архипелаге Чилоэ на юге Чили. Сначала отваривается говядина, потом этот кусок мяса вместе с морепродуктами и овощами на огромной раковине гребешка запекается в золе. В этой же раковине его и подают вместе со стаканом крепчайшего бульона.
Еще огромное удовольствие жарить свежего тунца: он не разваливается, как речная рыба. С ним справится даже орангутан, если показать ему, как пользоваться сковородкой.
А как-то раз меня на Оби чуть не побили местные мужики, когда я предложил им сварить уху и спросил, а где морковь. Оказалось, что в Сибири и на Урале никогда не кладут морковь в уху. А у нас уха без моркови как борщ без свеклы.
