Григорий Баженов – об истории, которая вдруг перестала повторяться.
Григорий Баженов, старший научный сотрудник кафедры политэкономии МГУ, преподаватель ВШЭ, автор блога Furydrops
Экономическая наука не меньше завязана на эксперименты, чем биологическая. Но в ней применяются лаборатории без стен: вместо специально оборудованных помещений для этих целей используются формальные модели. Нынешний фронтир экономической науки – использование теоретических моделей с гетерогенной структурой. Гетерогенность в данном случае – это различия в поведении экономических агентов в рамках заданной структуры модели. У гетерогенных агентов могут отличаться целевые функции, то есть те, которые задают систему предпочтений. Агенты стремятся получить наилучший результат при имеющихся ограничениях. Достижение такого результата принято называть оптимизирующим поведением. Эти оптимумы могут отличаться у этих агентов, потому что у них различны предпочтения. Если модель корректно описывает какую-то часть реальности, то мы можем провести модельный эксперимент: изменить что-то одно при контроле прочих факторов и получить общий результат.
Некоторые факты реальности могут быть известны экономистам довольно продолжительное время, но знания фактов порой недостаточно. Создание формальной модели, объясняющей или корректно описывающей факты, – важная работа в экономике. С такой моделью уже можно работать, а саму модель – менять под соответствующую задачу. Создание формального модельного сеттинга нередко достижение, достойное Нобелевской премии по экономике. Их регулярно за подобное и вручают.
Половину нынешней премии получил Джоэль Мокир, специалист по экономической истории (а любой экономический историк в большей степени экономист, чем историк), который собрал воедино многие исторические факты об экономическом росте и сумел их объяснить. Оставшуюся половину поделили теоретики Филипп Агьон и Питер Ховитт, предложившие как раз именно такую модель, о которой я говорил выше.
Я сосредоточусь на вкладе Мокира, который показал, как сочетание факторов подталкивает людей начать вести себя по-другому. В данном случае – масштабировать инновации путем накопления полезного знания.
Если мы с вами отправимся в XVI или XVII век – не важно, в Европу или в Азию, – мы не увидим существенного различия в уровне жизни между государствами. Везде очень скромный рацион питания, преимущественно аграрный сектор, малоразвитая промышленность и так далее. Иное дело – конец XIX – начало XX века: если в одних обществах наблюдается прогресс, устойчивый экономический рост, постоянные изменения и улучшения, то другие в лучшем случае стагнируют, в худшем же – переживают деиндустриализацию и примитивизацию экономики.
Почему большую часть истории мы наблюдали стагнацию, и даже великие инноваторы-одиночки вроде Леонардо да Винчи не могли изменить положение дел, а в последние 200 лет случился прогресс, экономика развивается, подушевой ВВП в ряде стран устойчиво растет?
Первая причина в том, говорит Мокир, что долгое время наблюдался дефицит теоретического, то есть описательного или «пропозиционного» знания. Доминировало прескриптивное, практическое знание, знание мастерового о том, что получится, если соединить две детали (но почему получится и каков принцип работы итогового механизма, не понятно, да и не важно). Промышленная революция – во многом революция пара, но пар использовали и до нее. Простенький аналог паровой машины изобрели еще в Античности.
Чтобы масштабировать инновацию, нужно было модернизировать наши инженерные представления. А для этого требуется описательное знание: знание об атмосферном давлении, о вакууме, различного рода теоретические разработки. И пока их не накопилось достаточно, люди, которые занимались проектированием механизмов, не понимали, куда им дальше двигаться и как улучшать то, что есть. Описательное же знание позволило им обобщить представление о реальном мире и порождать больше предписывающих знаний, практических: люди понимают, почему это работает, и с помощью компаса (теоретического знания) способны искать и создавать.
А чтобы эксперименты множились и давали эффект, нужны образованные люди. Лишь когда в обществе появилась установка на то, что образование должно быть доступно как можно большему числу людей, и накопилось достаточно тех, кто был способен воспринимать и осмыслять абстрактные идеи, эксперименты перестали быть случайными и стали двигать прогресс.
Экономист Роберт Аллен объяснял промышленную революцию в Англии именно сочетанием этих факторов. С одной стороны, там появились стимулы к внедрению машин: труд стоил слишком дорого по сравнению с затратами на механизацию. С другой – высокая стоимость труда означала, что даже садовник в лондонском поместье мог позволить себе дать образование своим детям. Если бы его доходы были ниже, такого роста уровня образования просто не произошло бы, а значит, и промышленная революция могла бы не состояться.
А еще важна открытость общества к изменениям. Средневековый мир – это мир гильдий, мир цехов, мир строгой патентовки любой сферы деятельности: лозунг нескольких веков – «Никому не отдадим то, что делаем сами». По мере того как формировалось единое экономическое пространство в странах Европы, возвышались новые группы интересов, которые стремились отыскать свое место под солнцем. Так наступает эпоха диалога, далеко не всегда мирного, но такого, который способствовал становлению консенсуса между различными социальными группами. Этот консенсус, в том числе под влиянием идей Просвещения и развития политической философии, предполагал большую открытость новому, чем в предшествующие века.
