Евгений Горюнов – о реалистичности экономических теорий нобелевских лауреатов и о защите инноваторов от них самих.
Евгений Горюнов, заведующий лабораторией денежно-кредитной политики Института экономической политики имени Е. Т. Гайдара
Если вы без подготовки откроете флагман экономической науки, журнал Econometrica, вы решите, что это издание для математиков: там будут теоремы, огромное количество формул и абстрактных символов.
Язык экономической науки, язык формул, используется в том числе затем, чтобы создавать воображаемые миры, населенные экономическими агентами. Все эти агенты чего-то хотят (это называется «целевая функция»), у них есть ограничения: информационные, технологические, бюджетные и проч. Есть сеттинг – описано, как они могут взаимодействовать: через рынок, через конкуренцию, кооперацию и проч. Постулируется, что акторы ведут себя рационально, то есть они смотрят друг на друга, выбирают оптимальное поведение, приводящее к достижению их целей. А потом этот кропотливо выстроенный мир, очерченный языком формул, запускается, а мы смотрим на то, как он живет, и делаем выводы.
Теоретическая экономика невероятно математизирована. При этом совершенно свежих идей в ней не так много. Премию можно получить, если предложить хорошую модель, которая сможет описать нашу с вами реальность в рамках ясной формальной структуры. Даймонд, Мортенсен и Писсаридес несколько лет назад получили Нобелевку за то, что предложили модель для рынка труда – просто описательную модель, которая сама по себе не решала важные вопросы, но была эффективным инструментом анализа.
Хорошая теория способна изменить мир, практику, политику. Формула Блэка – Шоулза – Мертона реинкарнировала рынок опционов, потому что помогла понять, как хеджировать риски. Нобелевский лауреат Гарри Марковиц сделал акцент на важности диверсификации при формировании инвестиционного портфеля (до него считалось, что хороший портфель – это прежде всего «хорошие» бумаги). Подобных историй довольно много, просачивание знания происходит постепенно, незаметно. То, что мы сегодня знаем как таргетирование инфляции, сложилось в рамках определенной практики новозеландского центробанка: он основывал ее на теоретических работах экономистов прошлых лет. Современная денежно-кредитная политика, абсолютно прикладная, на уровне концепции основывается на теоретических работах 1970–1980‑х годов и даже более ранних.
Здесь мы можем впасть в заблуждение – решить, что живем в идеальном позитивистском мире, где знание прирастает год от года и рано или поздно все скрытое станет ясным и простым. Все не так, потому что люди – нерациональные существа, они плохо аппроксимируют с моделями. Какие-то наши поступки не сможет объяснить никто, включая нас самих.
Ученые это прекрасно понимают, понимают и те, кто вручает им премии. Многие Нобелевки поэтому – и про признание силы разума и вычислительной мощи, и про сомнение в их универсальности. Моя, например, любимая Нобелевская премия – 2013 года, ее получили Юджин Фама и Роберт Шиллер, не согласные примерно ни в чем. Фама предложил гипотезу эффективных рынков, согласно которой цены активов всегда и полностью отражают информацию. Но ту же премию получил и Шиллер, который на примере колебаний цен на акции, более сильных, чем колебания дивидендов, доказывает: понимание финансовых рынков как идеально рациональных несостоятельно. Третьим лауреатом с Фамой и Шиллером стал Ларс Питер Хансен, который не строил теорий, а придумывал методы анализа данных. Аналогичная история с Даниэлем Канеманом и Верноном Смитом (премия 2002 года). Они критиковали концепцию рациональности и экспериментально показывали, что реальные люди подвержены когнитивным ошибкам и ведут себя не так, как идеально рациональные агенты в абстрактных моделях экономистов-теоретиков.
Теперь к свежим лауреатам. Сосредоточусь на теории устойчивого роста «через созидательное разрушение» Филиппа Агьона и Питера Ховитта.
За разработку теории роста Нобелевскую премию получил Роберт Солоу в 1987‑м. Его модель сегодня есть во всех учебниках. В соответствии с ней рост – это результат приращения рабочей силы или накопления основного капитала. В реальности, однако, экономический рост выше, чем можно объяснить накоплением капитала и изменением численности рабочей силы. Эту необъяснимую часть роста стали называть «остатком Солоу» и почти сразу атрибутировать технологическому прогрессу.
Битва за «остаток Солоу» шла долго, Агьон и Ховитт хорошо продвинули вопрос вперед. Их идея, удостоенная наконец премии, проста: есть разные рынки, на них действуют производители и можно инвестировать в R&D, в инновации. Это не гарантия, это стохастический процесс: повезет – не повезет. Если повезет, сможешь выкинуть с рынка всех конкурентов, стать монополией и получать ту самую ренту, если угодно сверхприбыль, – пока, опять же случайным образом, тебя не выкинет кто-то другой. Это мотивирует инновации, потому что инновации, связанные с инвестициями и рисками, должны чем-то окупаться.
Эта теория позволяет нам объяснить неоднозначную зависимость между конкуренцией и инновациями в разных отраслях. Там, где конкуренция высока, инноваций очень мало: сложно делать инновации, если продаешь носки на «Озоне». А если ты уже устойчивая компания, которая имеет свое положение на рынке и у тебя нет рисков, что конкурент тебя выкинет, – зачем тебе заниматься инновациями? Но в том промежутке, где конкуренция достаточно высока, чтобы возник шанс опрокинуть инкумбента, но не настолько высока, чтобы ты ощущал себя беззащитным на вершине, будет происходить технологический прогресс и, соответственно, экономический рост.
Инновации в современном мире – это прежде всего новое знание, а его очень легко скопировать. Если вы не защищаете тех, кто производит это знание, не защищаете ренту того, кто может это знание превратить в деньги, то инноваций у вас не будет, потому что не будет стимулов. С другой стороны, если мы будем защищать их слишком сильно, то не дадим следующим инноваторам их опрокинуть. Нужен тонкий баланс: поощрять инновации (например, через патенты) и при этом следить, чтобы у тех, кто занимает лидирующую позицию, не было возможности ей злоупотреблять.
Этот баланс, видимо, и есть условие устойчивого развития. Но как его достичь на практике – один из вечных вопросов, которые мы адресуем теоретикам.
